20 сентября в Государственной академической капелле Санкт-Петербурга состоится премьера «Поэмы семи сказок» Николая Головина — симфонического произведения по мотивам картин Виктора Васнецова. Но за этой премьерой стоит история, которая началась задолго до первой ноты партитуры.
Николай Головин — одиннадцатый ребёнок в семье, где музыка была частью жизни практически с рождения. Его отец был пианистом и композитором, старшие братья и сёстры тоже занимались музыкой. Сам Николай учился игре на фортепиано и трубе, работал с молодыми музыкантами, оказался в петербургской музыкальной индустрии и писал музыку в самых разных жанрах — от рекламных роликов и документального кино до электронной музыки.
Николай Головин — одиннадцатый ребёнок в семье, где музыка была частью жизни практически с рождения. Его отец был пианистом и композитором, старшие братья и сёстры тоже занимались музыкой. Сам Николай учился игре на фортепиано и трубе, работал с молодыми музыкантами, оказался в петербургской музыкальной индустрии и писал музыку в самых разных жанрах — от рекламных роликов и документального кино до электронной музыки.
Теперь его творчество выходит на симфоническую сцену. «Поэма семи сказок» стала результатом встречи двух миров — музыки и живописи. А вместе с полотнами Васнецова в проекте появятся художественное слово и современные цифровые технологии.
Мы поговорили с Николаем Головиным о семье, которая буквально подарила ему любовь к музыке, о том, почему творческий путь редко бывает прямым, как рождаются музыкальные идеи и зачем сегодня классическому искусству новые формы.
Николай, вы одиннадцатый ребёнок в семье музыкантов. Можно сказать, что выбор профессии за вас сделали ещё до вашего рождения?
Николай Головин:
В каком-то смысле да. У меня просто не было другого выбора, кроме как стать музыкантом. Я был одиннадцатым ребёнком в семье, где первые десять уже были погружены в мир музыки. Отец, Михаил Михайлович Головин, был пианистом и композитором, а мама была инициатором того, чтобы все дети учились музыке.
Поэтому первые азы я получил, можно сказать, с рождения — впитывал звуки и гармонии с молоком матери.
Потом была музыкальная школа по классу фортепиано, музыкальное училище по классу трубы. Моим педагогом по фортепиано был Мурат Сергеевич Кациев — замечательный человек, который помог мне заложить основы понимания классической музыки.
Но дальше ваш путь оказался совсем не таким прямым, как можно было ожидать от человека из музыкальной семьи.
Николай Головин:
Действительно. Я хотел поступать в консерваторию на композицию, но такой возможности уже не было. Нужно было заботиться о семье, да и девяностые годы внесли свои коррективы.
Я работал в Доме детского творчества, помогал детям раскрывать музыкальные способности, организовал конкурс для молодых вокалистов. А потом судьба привела меня на «Радио Рекорд».
Именно там мои композиторские идеи начали обретать более законченную форму. Хотя музыку я начал писать ещё в школе.
Мы поговорили с Николаем Головиным о семье, которая буквально подарила ему любовь к музыке, о том, почему творческий путь редко бывает прямым, как рождаются музыкальные идеи и зачем сегодня классическому искусству новые формы.
Николай, вы одиннадцатый ребёнок в семье музыкантов. Можно сказать, что выбор профессии за вас сделали ещё до вашего рождения?
Николай Головин:
В каком-то смысле да. У меня просто не было другого выбора, кроме как стать музыкантом. Я был одиннадцатым ребёнком в семье, где первые десять уже были погружены в мир музыки. Отец, Михаил Михайлович Головин, был пианистом и композитором, а мама была инициатором того, чтобы все дети учились музыке.
Поэтому первые азы я получил, можно сказать, с рождения — впитывал звуки и гармонии с молоком матери.
Потом была музыкальная школа по классу фортепиано, музыкальное училище по классу трубы. Моим педагогом по фортепиано был Мурат Сергеевич Кациев — замечательный человек, который помог мне заложить основы понимания классической музыки.
Но дальше ваш путь оказался совсем не таким прямым, как можно было ожидать от человека из музыкальной семьи.
Николай Головин:
Действительно. Я хотел поступать в консерваторию на композицию, но такой возможности уже не было. Нужно было заботиться о семье, да и девяностые годы внесли свои коррективы.
Я работал в Доме детского творчества, помогал детям раскрывать музыкальные способности, организовал конкурс для молодых вокалистов. А потом судьба привела меня на «Радио Рекорд».
Именно там мои композиторские идеи начали обретать более законченную форму. Хотя музыку я начал писать ещё в школе.
Получается, ваша первая симфоническая премьера — это совсем не начало музыкального пути?
Николай Головин:
Конечно, нет. Это первая симфоническая работа, которая будет представлена на концертной площадке. До этого я писал музыку для симфонических оркестров — в основном для рекламных роликов и документальных фильмов, что-то создавал для студенческих короткометражек.
Многое писал просто «в стол», для себя, не стремясь к широкому признанию. Наверное, у любой творческой работы есть своё время. Иногда произведению нужно просто полежать и дождаться своего момента.
Почему этим моментом стал именно Васнецов?
Николай Головин:
Идея родилась почти случайно. Я как-то слушал симфоническую поэму Рахманинова «Остров мёртвых», созданную под впечатлением от картины Арнольда Бёклина. И параллельно побывал на выставке Васнецова в Русском музее.
Эти два впечатления соединились. Я подумал: почему бы не попробовать создать что-то своё?
Картины Васнецова очень люблю. Он открыл для зрителей живой мир русских сказок. А 100-летие со дня смерти художника стало ещё одним поводом обратиться к его творчеству — как к возможности выразить своё уважение его вкладу в русскую культуру.
Николай Головин:
Конечно, нет. Это первая симфоническая работа, которая будет представлена на концертной площадке. До этого я писал музыку для симфонических оркестров — в основном для рекламных роликов и документальных фильмов, что-то создавал для студенческих короткометражек.
Многое писал просто «в стол», для себя, не стремясь к широкому признанию. Наверное, у любой творческой работы есть своё время. Иногда произведению нужно просто полежать и дождаться своего момента.
Почему этим моментом стал именно Васнецов?
Николай Головин:
Идея родилась почти случайно. Я как-то слушал симфоническую поэму Рахманинова «Остров мёртвых», созданную под впечатлением от картины Арнольда Бёклина. И параллельно побывал на выставке Васнецова в Русском музее.
Эти два впечатления соединились. Я подумал: почему бы не попробовать создать что-то своё?
Картины Васнецова очень люблю. Он открыл для зрителей живой мир русских сказок. А 100-летие со дня смерти художника стало ещё одним поводом обратиться к его творчеству — как к возможности выразить своё уважение его вкладу в русскую культуру.
Вы изучали не только картины, но и источники, которые вдохновляли самого Васнецова?
Николай Головин:
Да. Мне хотелось не просто описать то, что я вижу на картине, а «озвучить» истории, которые когда-то ожили на страницах сказок Александра Афанасьева.
Я изучал творчество Васнецова, читал о нём, узнавал, что его вдохновляло. И выяснил, что он очень любил сказки Афанасьева — многие сюжеты брал именно оттуда.
Первой я начал писать «Царевну Несмеяну». Взял, как мне показалось, самую мрачную по звучанию тональность — си-бемоль минор — и вдруг всё сложилось.
Вы говорите так, будто музыка иногда приходит сама.
Николай Головин:
Иногда именно так и происходит. Некоторые части я писал на одном дыхании: садился за фортепиано, начинал играть и только успевал нажать «запись». Казалось, будто пальцы сами бегают по клавишам — будто кто-то изнутри ведёт.
Иногда музыкальные темы и образы приходят мне даже во сне. Правда, это бывает очень редко. И в эту поэму такие темы не вошли — ждут своего часа.
А насколько сложно было превратить визуальные образы Васнецова в музыку?
Николай Головин:
Наверное, самое сложное — не пересказать картину нотами. Музыка должна дать собственное ощущение истории.
Например, с «Царевной-лягушкой» мне пришлось долго работать. Нужно было поймать ярмарочную атмосферу, передать танец, настроение. Долго ничего не выходило.
В этом и заключается интерес: ты видишь перед собой готовый образ, который существует уже много лет, но должен найти к нему свой язык.
Николай Головин:
Да. Мне хотелось не просто описать то, что я вижу на картине, а «озвучить» истории, которые когда-то ожили на страницах сказок Александра Афанасьева.
Я изучал творчество Васнецова, читал о нём, узнавал, что его вдохновляло. И выяснил, что он очень любил сказки Афанасьева — многие сюжеты брал именно оттуда.
Первой я начал писать «Царевну Несмеяну». Взял, как мне показалось, самую мрачную по звучанию тональность — си-бемоль минор — и вдруг всё сложилось.
Вы говорите так, будто музыка иногда приходит сама.
Николай Головин:
Иногда именно так и происходит. Некоторые части я писал на одном дыхании: садился за фортепиано, начинал играть и только успевал нажать «запись». Казалось, будто пальцы сами бегают по клавишам — будто кто-то изнутри ведёт.
Иногда музыкальные темы и образы приходят мне даже во сне. Правда, это бывает очень редко. И в эту поэму такие темы не вошли — ждут своего часа.
А насколько сложно было превратить визуальные образы Васнецова в музыку?
Николай Головин:
Наверное, самое сложное — не пересказать картину нотами. Музыка должна дать собственное ощущение истории.
Например, с «Царевной-лягушкой» мне пришлось долго работать. Нужно было поймать ярмарочную атмосферу, передать танец, настроение. Долго ничего не выходило.
В этом и заключается интерес: ты видишь перед собой готовый образ, который существует уже много лет, но должен найти к нему свой язык.
В проекте этот язык будет существовать сразу в нескольких формах: музыка, живопись, слово, ещё и технологии. Насколько для вас важно такое соединение?
Николай Головин:
Очень важно. Работая над проектом, я обратил внимание на то, насколько трепетно Васнецов относился к мелким деталям. В его работах нет ничего случайного.
Но в обычном музейном пространстве многие детали могут просто ускользнуть от взгляда. Поэтому возникла идея использовать современные технологии, чтобы приблизить отдельные элементы, акцентировать на них внимание.
ИИ здесь не должен «улучшать» картину. Он просто инструмент. Нам важно не изменить авторский замысел, а помочь зрителю увидеть то, что, возможно, раньше оставалось незамеченным.
Когда музыка и визуальный ряд синхронизируются, статичное полотно начинает дышать.
Вам самому близка идея соединять классику и современные технологии?
Николай Головин:
Мне вообще кажется, что искусство не должно бояться новых инструментов. Главное — понимать, зачем ты их используешь.
Технология сама по себе ничего не создаёт. Она может усилить впечатление, помочь обратить внимание на деталь, создать новый способ диалога со зрителем. Но основой всё равно остаётся искусство.
А что для вас вообще является главным в музыке?
Николай Головин:
Наверное, способность передавать то, что невозможно объяснить словами.
Каждый человек воспринимает образы по-своему, и в этом особая прелесть. Мне важно, чтобы музыка вызывала разные эмоции — и радость, и лёгкую грусть, — но при этом пробуждала что-то светлое и доброе в душе.
Вы уже думаете о следующих произведениях?
Николай Головин:
Конечно. Мне хотелось бы, чтобы публика когда-нибудь услышала и другие произведения, которые пока оставались «в столе». Например, «Осеннюю фантазию» или «Ненастье».
И мне очень хочется продолжить создавать программнуюмузыку по полотнам великих художников. Мне кажется, в этом направлении ещё очень много интересного.
Что бы вы хотели, чтобы человек почувствовал, когда выйдет после концерта?
Николай Головин:
Наверное, мне хотелось бы, чтобы он немного замедлился.
Сейчас мы постоянно куда-то спешим, переключаемся, смотрим, но не всегда успеваем действительно увидеть. А искусству нужно время.
Моя цель — дать зрителю возможность замедлиться и увидеть в классике не застывшую историю, а живой, пульсирующий мир, который готов открыться каждому, кто готов уделить ему немного времени.
Николай Головин:
Очень важно. Работая над проектом, я обратил внимание на то, насколько трепетно Васнецов относился к мелким деталям. В его работах нет ничего случайного.
Но в обычном музейном пространстве многие детали могут просто ускользнуть от взгляда. Поэтому возникла идея использовать современные технологии, чтобы приблизить отдельные элементы, акцентировать на них внимание.
ИИ здесь не должен «улучшать» картину. Он просто инструмент. Нам важно не изменить авторский замысел, а помочь зрителю увидеть то, что, возможно, раньше оставалось незамеченным.
Когда музыка и визуальный ряд синхронизируются, статичное полотно начинает дышать.
Вам самому близка идея соединять классику и современные технологии?
Николай Головин:
Мне вообще кажется, что искусство не должно бояться новых инструментов. Главное — понимать, зачем ты их используешь.
Технология сама по себе ничего не создаёт. Она может усилить впечатление, помочь обратить внимание на деталь, создать новый способ диалога со зрителем. Но основой всё равно остаётся искусство.
А что для вас вообще является главным в музыке?
Николай Головин:
Наверное, способность передавать то, что невозможно объяснить словами.
Каждый человек воспринимает образы по-своему, и в этом особая прелесть. Мне важно, чтобы музыка вызывала разные эмоции — и радость, и лёгкую грусть, — но при этом пробуждала что-то светлое и доброе в душе.
Вы уже думаете о следующих произведениях?
Николай Головин:
Конечно. Мне хотелось бы, чтобы публика когда-нибудь услышала и другие произведения, которые пока оставались «в столе». Например, «Осеннюю фантазию» или «Ненастье».
И мне очень хочется продолжить создавать программнуюмузыку по полотнам великих художников. Мне кажется, в этом направлении ещё очень много интересного.
Что бы вы хотели, чтобы человек почувствовал, когда выйдет после концерта?
Николай Головин:
Наверное, мне хотелось бы, чтобы он немного замедлился.
Сейчас мы постоянно куда-то спешим, переключаемся, смотрим, но не всегда успеваем действительно увидеть. А искусству нужно время.
Моя цель — дать зрителю возможность замедлиться и увидеть в классике не застывшую историю, а живой, пульсирующий мир, который готов открыться каждому, кто готов уделить ему немного времени.