«Две стороны одной профессии»: Артур Богданов о магии сцены и точности кадра

Театр начинается с дыхания зала. Кино — с тишины перед кадром. Артур Богданов знает оба этих состояния наизусть. Ведущий артист «Ромэна», актёр, певец, музыкант и балетмейстер, он уже 15 лет выходит на сцену, где традиция живёт — в песне, в танце, в голосе народа. И он же снимается в кино, где ту же правду приходится укладывать в одну паузу, в один взгляд, в один дубль.

Как переключаться между сценой и площадкой? Где импровизация уступает точности? И что значит нести голос народа, когда ты один в кадре? За плечами Артура — массовки и финальная цыганская венгерка в «Мы — цыгане», роль Хосе в «Кармен», съёмки в «Русском кресте» с Евгением Сидихиным, Дмитрием Нагиевым, Диной Корзун и Львом Дуровым, опыт «Голоса» и «Dance Революции». Но главное — не список ролей, а вопрос, который он решает каждый вечер: как остаться собой, когда на тебя смотрит зал или камера.

В этом интервью — разговор о «Ромэне» и кино, об уроках Николая Сличенко и 95‑м сезоне, о традиции, которая не мумифицируется, а продолжается. О профессии, где правда важнее экзотики, а пауза иногда громче монолога.

В театре «Ромэн» ваша работа — это сплав актёрства, вокала и танца, где энергия рождается прямо в зале. В кино же сцена дробится на дубли, а эмоции часто нужно «сжимать» до одного взгляда. Как вы внутренне переключаетесь между этими режимами и какой из них ближе вашей природе?

Артур Богданов:
Это и есть профессия актёра — уметь работать в разных режимах. На то ты и актёр, чтобы чувствовать дыхание театра и специфику кино, быстро и чётко понимать, какова задача. В театре ты держишь целое, живёшь непрерывно, чувствуешь зал. В кино сцена дробится на дубли, и там важна точность в коротком кадре. Но переключение — не столько техника, сколько включение природы: какова задача, то и делаешь. Опыт подсказывает, где-то нужно тише, где-то короче, где-то глубже. Смотришь, как работают партнёры, как режиссёр выстраивает сцену, как камера ловит деталь, — и на моменте соображаешь.

Что ближе?

Артур Богданов:
Театр — потому что там я вырос, там моя почва, 15 лет на сцене «Ромэн». Но кино дало ценные уроки: доверие к паузе, к взгляду, к недосказанности. И то, и другое — часть профессии, две стороны одного понимания.

Есть ли приёмы из кино (например, работа с крупным планом, пауза, подтекст), которые вы сознательно переносите на сцену «Ромэна», чтобы сделать образ тоньше? И наоборот — есть ли чисто театральные вещи (ритм ансамбля, дыхание зала), которые вам хотелось бы перенести в кадр, но нельзя?

Артур Богданов:
Приёмы из кино, которые помогают на сцене, — это работа с паузой, подтекстом, точность в деталях. Крупный план учит: иногда достаточно полувзгляда, полудвижения, чтобы зритель понял больше, чем от длинного монолога. В театре это тоже работает — делает образ тоньше, убирает лишнее. Актёр должен чувствовать специфику каждого: где-то можно «дожать», а где-то лучше сдержать.

Что касается театральных вещей, которых не хватает в кино, — дыхания зала, ритма ансамбля, живой реакции — да, это невозможно перенести. Но это и есть природа театра, его уникальность. Кино и театр — разные миры. И актёр должен уметь работать в обоих, чувствовать, какова задача, и находить верное решение.

В некоторых ваших ролях в театре (например, Дед Степаныч в «Луна — сестра печали») важна объёмная, «долгоиграющая» эмоция, а в кино часто требуется мгновенная реакция. Расскажите о случае, когда опыт одного вида искусства помог вам решить сложную задачу в другом.

Артур Богданов:
Конкретного случая не назову. Но скажу так: театр и кино — это две стороны одной профессии. Опыт театра помогает в кино: ты умеешь держать эмоцию, знаешь, как её накопить. Опыт кино помогает в театре: начинаешь ценить паузу, точность, умение не переиграть. Это не зависит от национальной принадлежности — это общеактёрское. И в цыганском театре, и в русском, и в кино — везде нужно чувствовать правду и форму. Когда выхожу на сцену или на площадку, я не разделяю: вот здесь я использую театр, а здесь — кино. Всё это уже во мне как опыт. Просто чувствуешь, какова задача, — и делаешь. На то ты и актёр.

В спектакле «Мы — цыгане» вы работаете внутри мощного коллективного образа. В кино, даже в массовых сценах, акцент чаще на индивидуальном герое. Как вы сохраняете «хор» внутри себя, когда играете одну линию в кадре?

Артур Богданов:
Цыганское искусство соборное по природе. Я впитал это с рождения — семья, ансамбли. Даже когда я играл в кадре один, я чувствовал за спиной весь свой род, весь наш театр, наших стариков, нашу историю. Я несу ответственность за то, чтобы через моего героя прозвучал голос народа. Это не мешает индивидуальности — наоборот, придаёт объём.

Вы исполняли «цыганскую венгерку» как номер с сильной хореографической структурой, но в ней есть место импровизации. В кино танец часто жёстко ставится под монтаж. Бывало ли, что вы сознательно «сдерживали» импровизационную природу этого танца ради кадра — и чувствовали ли вы от этого потерю или, наоборот, находили новую точность?

Артур Богданов:
На съёмках приходилось подчиняться монтажу, свету, движению камеры. Импровизацию приходилось «зажимать». Но я не назвал бы это потерей.

Это другой язык: находишь точность в рамках, другую динамику — и это дисциплинирует. А возвращаясь на сцену, начинаешь ценить свободу ещё острее.

В фильме «Русский крест» и в сериалах вам приходилось играть персонажей, чья этническая принадлежность не была смысловым стержнем роли. Насколько сложнее или проще играть «просто человека», когда ваш сценический язык в «Ромэне» строится вокруг яркой культурной идентичности?

Артур Богданов:
Играть «просто человека» интереснее и сложнее — нужно отказаться от внешней характерности, от яркого рисунка. В «Ромэне» сценический язык строится вокруг культурного кода, а в кино ты идёшь от внутреннего. Но человек первичен, культура — это краска. Главное — не потерять глубину. Играешь не «цыгана» и не «русского», а человека. Это и есть задача актёра.

Вы учились у Николая Сличенко — человека, который умел соединять народную стихию с высокой театральной формой. Были ли моменты на съёмочной площадке, когда вы вспоминали его уроки, чтобы удержать баланс между «искренностью» и «формой»?

Артур Богданов:
Николай Алексеевич Сличенко — легенда Советского Союза. Один факт того, что довелось выходить с ним на одну сцену, — уже счастье. Он не был моим учителем в прямом смысле: уроков не давал, наставлений не читал. Но за все годы он сказал мне одну фразу, которая запала: «Если ты не пробьёшь эту стену — зрительный зал — ты никогда её не пробьёшь». Важно было услышать это именно от него — от человека, который эту стену пробивал всю жизнь.

Он был в какой-то степени недосягаем. Общался со всеми, я ходил по театру, видел его, но подойти и заговорить было не так просто, я робел, а возможно, чувствовал дистанцию. Теперь понимаю, что надо было. Но тогда казалось — не время, не место. А остальному я учился, просто глядя на него. Он был артистом огромного масштаба — и при этом выходил к зрителям с романсами так, будто проживал каждую строку заново, по-человечески, без позы. Остро чувствовал энергию зала, оставался самим собой. В его подаче всегда было что-то волшебное — искреннее и доброе. Вот этому я у него научился.

Работая с легендами цыганского театра, вы видели, как традиция живёт в живой передаче от мастера к ученику. В кино традиция чаще «собирается» из референсов и режиссёрских задач. Чувствуете ли вы разницу в том, как рождается доверие к образу в этих двух мирах?

Артур Богданов:
Да, разница чувствуется. В театре традиция впитывается сама — через сцену, через партнёров, через годы работы рядом с мастерами, через атмосферу театра. В кино образ собирается иначе — из задач режиссёра и из того, что уже есть внутри.

И доверие к образу рождается по-разному. В театре ты держишь образ сам — вместе с партнёрами и залом, из живой реакции, из дыхания зала. В кино доверяешь тем, кто за камерой, — оператору, режиссёру, монтажёру. Понимаешь, что часть работы сделают они: крупный план, свет, точный кадр. Их работа завершает образ.

Это два разных способа существования. Актёр должен чувствовать, какова задача, — и находить верное решение.

Если бы Николай Сличенко посмотрел ваши киноработы, какой из них, по вашему ощущению, он бы оценил именно за «правду цыганского характера» — и почему?

Артур Богданов:
Думаю, «Русский крест». Там нет внешней экзотики, что часто ждут от цыганской темы. Но есть глубина, есть боль, есть живой человек. И именно это Николай Алексеевич ценил больше всего — не внешнюю яркость, а правду характера. Он бы увидел, что я не изображаю цыгана, а живу человеком. Что за ролью нет желания понравиться, показать себя, блеснуть. Есть просто жизнь.

И, может быть, он вспомнил бы свою фразу про стену. Потому что пробить зрительский зал можно не трюком и не экзотикой, а только правдой. Если ты выходишь и живёшь — тебе верят. Если играешь «образ» — нет. В «Русском кресте» я старался жить. И надеюсь, он бы это почувствовал.

И ещё важно, что рядом был режиссёр — Григорий Любомиров. Он снял эту историю так, что в ней нет лишнего, нет нажима, нет желания понравиться. И партнёры — Евгений Сидихин, Дмитрий Нагиев, Дина Корзун, Лев Дуров — люди, у которых есть чему учиться просто по тому, как они существуют в кадре.

Работать в такой команде — это возможность не «играть» образ, а искать ту самую живую жизнь. И в этом смысле «Русский крест» — не просто киноработа, а продолжение того, чему учит театр.

95 сезонов «Ромэн» — это живая история, где традиция постоянно обновляется. Как участие в телепроектах и кино помогает этой традиции быть слышной за пределами театра и есть ли риск, что внешняя популярность «упростит» сложный художественный язык театра?

Артур Богданов:
Участие в телепроектах и кино — это возможность рассказать о театре миллионам, быть услышанными за пределами зала. Но риск упрощения есть. Когда приглашают на телешоу, часто ждут «цыганского огонька» в клишированном понимании — яркого, но поверхностного. Важно показывать другое: глубину, культуру, достоинство. Если не бороться за сложность, зритель привыкнет к упрощённому образу. Театр должен оставаться эталоном. А телевидение и кино — это способ говорить с теми, кто ещё не был в зале, кто, может быть, только через экран откроет для себя «Ромэн» и захочет прийти.

В юбилейном сезоне особенно остро чувствуется ответственность перед историей театра. Есть ли в вашем репертуаре роль, которая для вас стала «мостом» между прошлым и настоящим «Ромэн» и как вы её осмысляете теперь?

Артур Богданов:
Для меня такой мост — не отдельная роль, а весь спектакль «Мы — цыгане». Я приехал в Москву в 17 лет. Один. Никого рядом — ни родни, ни поддержки. Поступил в Щукинское, отучился. Пришёл в театр, где всё держится на семьях, на кланах, где все друг друга знают с детства. А я был один, и с первого дня понимал: рассчитывать могу только на себя. Меня никто не толкал — ни по блату, ни по знакомству. Всё, что у меня есть сегодня, я взял сам.

Я начинал в массовых сценах — просто выходил вместе со всеми, впитывал, смотрел. Потом Николай Алексеевич Сличенко ввёл меня в финальную часть — исполнять цыганскую венгерку. А затем — в эпизод «Кармен», на роль Хосе. Каждый раз это был новый шаг, новое доверие. И с 21 ноября 2021 года нынешний художественный руководитель театра, народный артист России Николай Николаевич Сергиенко, ввёл меня в финал «Мы — цыгане». В своё время эту роль исполнял сам Николай Алексеевич Сличенко, после него — народный артист России Моисей Оглу и заслуженный артист России Николай Лекарев-старший. И меня, молодого артиста, поставили наравне с ними. Когда думаю об этом, понимаю: это не просто роль. Это ответственность и честь. И я знаю цену этому месту.

Через весь спектакль проходит персонаж «Современник» — рассказчик, который ведёт зрителя от истоков, от зарождения цыган до сегодняшнего дня. И в финальной части он говорит: «Сегодня рождаются новые имена и новые лица, поющие и пляшущие для вас, люди нашей необъятной России». Для меня в этих словах — самое важное: сохранить и культуру, и канон этого спектакля, и открыться по-новому. Вот это и есть мост между прошлым и настоящим «Ромэна».

Как вы видите миссию театра «Ромэн» сегодня: сохранять уникальный художественный мир или активно «выходить» в другие форматы (кино, ТВ, цифровые проекты), чтобы оставаться современным?

Артур Богданов:
Думаю, здесь не нужно выбирать одно. Сохранять — значит не мумифицировать, а развивать. Выходить — значит не растворяться, а делиться. «Ромэн» — это сердце цыганской культуры и одновременно часть мирового театра. Мы должны говорить со зрителем на языке современности, но не терять корней. Кино и телевидение — это инструменты, возможность быть услышанными, но не замена театру. Театр — это живое, это здесь и сейчас. А всё остальное — способы рассказать о нём тем, кто ещё не был в зале.

Участие в «Голосе» и «Dance Революции» — это работа на широкую аудиторию, где зритель часто воспринимает «цыганский образ» через клише. Были ли моменты, когда вы сознательно боролись с этими стереотипами в номере или в подаче и что из этого опыта вы перенесли обратно в театр?

Артур Богданов:
Помню «Голос ».
Взял классический русский романс — известный, из тех, что часто звучали в цыганском исполнении, — и выстроил его как маленькую драму в трёх частях. Сначала классика, потом испанский мотив, затем джазовый свинг. Под свинг — чечётка. А завершение — цыганско-русская, зажигательная манера. Классический костюм, шляпа. Тема знакомая — а подана иначе. Взять знакомое и открыть заново, вот что интересно.

«Dance Революция» — возможность показать танец своего народа с профессиональной стороны. Цыганский танец — это не только эмоция, это отточенные движения, серьёзная ритмика, школа. Были ещё номера: фламенко, Майкл Джексон. И был номер, который для меня особенно дорог: старинная таборная пляска — танец старика, который в момент танца превращается в молодого парня. Танец — это жизнь, это молодость. Вот такая простая символика.

И было страшно. Это же конкурс — тебя могут выкинуть, ты можешь вылететь. Стоишь за кулисами и понимаешь: сейчас или никогда. Это не просто «выйти и станцевать». Это выйти и доказать — себе, залу, тем, кто смотрит. Этот опыт научил действовать здесь и сейчас — вникать в процесс и моментально подстраиваться, потому что соревнование, где нужно быть лучшим. И люди откликнулись. Писали: «такого мы никогда не видели», «вот это артист». Дорогого стоит. И я надеялся, что после проектов в театр пойдёт новая волна зрителей — тех, кто увидел по телевидению и захочет прийти, увидеть вживую.

А в театр я вернулся с одним пониманием: телевидение даёт секунду, а сцена — жизнь. И эту секунду нужно уметь прожить так же честно, как весь спектакль. Этому проекты и научили.

«Dance Революция» требовала чёткой драматургии в коротком номере. Помог ли этот опыт по-новому выстроить танцевальные эпизоды в спектаклях «Ромэна», где танец — это часть большой истории?

Да, помог. Телеформат заставляет уместить историю в минуты — и это меняет подход. В «Ромэне» танец живёт внутри большого спектакля, но принцип тот же: у эпизода должна быть своя драматургия. Начало, развитие, кульминация. Раньше я чувствовал это интуитивно, а после «Dance Революции» стал выстраивать сознательно. Каждый танец — маленький спектакль внутри большого. Это помогает держать внимание зала и делает историю цельной.

Телеформат часто требует яркого «захода» и быстрого эмоционального пика. Как вы удерживаете глубину в такой структуре, и чему научили вас эти проекты в плане управления энергией — и на сцене, и перед камерой?

В коротком формате нельзя выкладываться сразу — сгоришь. Начинаешь с внутреннего посыла, а не с внешнего эффекта. Идёшь от сути, а не от желания поразить. Телепроекты научили быстроте: в секунде передать состояние, в движении — характер. Управлять энергией так, чтобы её хватило на весь номер и осталось на финал. Это помогает и на сцене: не кричать, а убеждать. Не разгоняться, а вести. Перед камерой то же самое — она не терпит фальши и суеты.

Практические творческие связки и будущее

Если представить, что вы ставите сцену для кино, вдохновлённую эстетикой «Ромэна»: как бы вы перевели на язык кино такие вещи, как «дыхание хора», «коллективная энергия» и «импровизационная свобода» цыганского номера?

Если ставить сцену для кино, вдохновлённую «Ромэном», я бы шёл от того, что хор — это не толпа, а единый организм. Многокамерность, длинные планы, которые не разрушают это ощущение. Камера должна чувствовать дыхание каждого, но при этом не терять общего ритма. Импровизацию можно сохранить, если дать актёрам свободу в кадре, а монтаж строить на живых реакциях, на том, что рождается здесь и сейчас. Звук — объёмный, чтобы зритель ощутил себя внутри зала, внутри этого дыхания.

Это не просто перенос театра на экран. Это попытка сохранить то, что делает «Ромэн» живым: соборность, импровизацию, энергию, которая рождается только вместе.

Есть ли роль или история в вашем театральном репертуаре, которую вы внутренне видите как кинопроект? Что бы вы сохранили как «сердце» этой истории, а что пришлось бы адаптировать под другой формат?

«Мы — цыгане» — это готовый кинопроект. И это не только моё ощущение.

В 2012 году он был занесён в Книгу рекордов Гиннесса как один из долгожителей отечественной сцены. А недавно его записали для «Золотого фонда театральных постановок России» — телеверсия уже снята. Была и более ранняя запись, 1986 года. Так что кино уже приходило к этому спектаклю. Вопрос только в том, чтобы сделать полнометражную версию.

Если бы я ставил её, сердце осталось бы тем же — история народа, его боль и надежда, его песни и танцы. Адаптировать пришлось бы театральные метафоры. Сохранил бы тишину, паузы, взгляд. И финал — тот самый выход, где говорится о новых именах и новых лицах, поющих и пляшущих для зрителя. В кино это можно было бы сделать иначе: камера подхватывала бы лица из зала, молодых артистов и через них передавала бы то же чувство — что традиция жива, что она продолжается. Но сердце осталось бы тем же.

Какой совет вы бы дали молодому артисту «Ромэн», который хочет совмещать театр с кино и ТВ: как не потерять свою художественную идентичность и при этом быть востребованным в разных индустриях?

Артур Богданов:
Не изменяйте себе — это главное. Театр — ваша почва, кино — возможность, но не замена. Если чувствуете, что чего-то не хватает, — не отступайте, работайте над собой. Учитесь, пробуйте, набирайтесь опыта.

Я сам через это прошёл. Приехал в Москву в 17 лет, один, без поддержки. Поэтому знаю: рассчитывать можно только на себя. Но это не повод сдаваться- это повод идти.

Смотрите, слушайте, впитывайте. На сцене, на репетициях, на съёмках. У мастеров, у партнёров, у самой атмосферы театра. Никто не даст готовых уроков — но если смотреть и чувствовать, опыт придёт сам. Главное — не потерять себя. То, что внутри, и есть ваш голос.

И помните: где бы вы ни снимались, вы представляете «Ромэн». Это честь и ответственность. Несите это достойно.