Гадель Абдурахманов: «Хорошая мелодия не обязана быть сложной, чтобы быть долговечной»
Музыка нулевых снова звучит громко — теперь не только из наушников, но и с больших сцен. BritneySpears, Rihanna, Шура, Hi-Fi и другие хиты эпохи становятся материалом для нового музыкального эксперимента: хор, струнные, электроника и живые ударные превращают знакомые песни в совершенно новое звучание. Накануне московской премьеры шоу «Ностальгия» главный дирижёр техно-хора и оркестра Palestrina Гадель Абдурахманов рассказал PersonaStyle, почему нас так легко возвращают в прошлое первые ноты знакомой песни, зачем поп-хитам хор и где проходит граница между экспериментом и потерей оригинальной эмоции.
Музыка нулевых сегодня переживает вторую жизнь. Почему именно эти песни так сильно возвращают нас в прошлое?
Мне кажется, здесь работает и то и другое. Конечно, для людей, которые росли в нулевые, это в первую очередь очень личная ностальгия. Но если бы дело было только в возрасте слушателя, эта музыка не находила бы отклика у более молодых людей.
У хитов того времени есть очень важное качество — они очень быстро считываются. Яркая мелодия, понятный эмоциональный посыл, запоминающийся ритм. Многие из этих песен построены очень просто, но именно поэтому они практически мгновенно устанавливают контакт со слушателем.
И ещё мне кажется, что музыка нулевых сегодня воспринимается немного иначе, чем воспринималась тогда. Мы уже знаем, чем закончилась эта эпоха, и поэтому в ней появляется дополнительный эмоциональный слой. Это музыка времени, когда всё казалось новым: интернет, мобильные телефоны, музыка, которую можно было отправить по Bluetooth, первые MP3-плееры. Для кого-то это детство, для кого-то — молодость, а для кого-то — просто эстетика эпохи, которую они застали уже позже.
Поэтому я бы не стал ограничивать «Ностальгию» только ностальгией одного поколения. Хорошая поп-музыка вообще не обязана быть сложной, чтобы быть долговечной. Если мелодия действительно цепляет, она продолжает работать и через двадцать лет. А наша задача — не просто воспроизвести эти песни, а показать их с другой стороны.
Что происходит с поп-хитом, когда вместо привычного сольного вокала его начинает исполнять хор?
Когда поп-хит начинает петь хор, он довольно сильно меняется по смыслу. Сольный вокал — это всегда история одного человека: его голос, его характер, его переживание. А хор автоматически делает эту историю коллективной. То, что было личным признанием, вдруг становится переживанием многих людей.
И мне как раз интересно это превращение. Мы не пытаемся просто заменить солиста на десять человек и спеть ту же самую мелодию. Хор даёт совершенно другие возможности: можно разложить одну фразу на несколько голосов, создать аккордовое звучание, изменить тембральную окраску, делать переклички и т. д.
А перед тем, как писать партитуру, я пытаюсь понять, что в этой песне самое главное. Что человек узнаёт с первых секунд? Иногда это мелодия, иногда ритм, иногда какой-то совершенно маленький музыкальный элемент. Вот это важно сохранить. А дальше уже можно достаточно сильно менять всё остальное.
Мне важно, чтобы после всех изменений человек всё равно в какой-то момент сказал: «Я знаю эту песню!» — но при этом услышал её так, как раньше никогда не слышал.
Вы работаете с очень разными артистами и жанрами — от Britney Spears и Rihanna до Андрея Губина, Шуры и Hi-Fi. Как соединить их в одном шоу?
На самом деле я не пытаюсь сделать их одинаковыми. Мне кажется, это как раз было бы скучно. У каждой песни есть свой характер, свой темп, своя драматургия и свой способ воздействовать на слушателя.
Общий язык появляется на уровне самого концерта. Есть хор, струнные, электроника, определённая работа с ритмом и пространством. Всё это становится общей средой, в которой встречаются очень разные песни.
И огромное значение имеют переходы. Иногда важнее даже не то, как сделана конкретная песня, а то, как мы в неё пришли и куда из неё уйдём. Можно соединить совершенно разные вещи через ритм, тональность, тембр.
Когда убираешь из песни её первоначальный продакшен, иногда становится понятно, что музыкально эти вещи вообще не такие уж разные. Хорошая мелодия остаётся хорошей мелодией независимо от того, была она записана с синтезатором или с гитарой.
Не возникает ли риска потерять оригинальную эмоцию, слишком сильно изменив знакомую песню?
Конечно, такой риск есть. Более того, мне кажется, это одна из главных сложностей именно с «Ностальгией». Когда публика знает песню практически по каждой ноте, она сразу почувствует, если мы потеряли её характер.
Поэтому я для себя разделяю узнаваемость и буквальность. Мне не обязательно сохранять оригинальную аранжировку, тембр или даже привычный ритмический рисунок. Но должно остаться то самое эмоциональное ядро, благодаря которому человек вообще полюбил эту песню.
Иногда я, наоборот, специально максимально близко подхожу к оригиналу — потому что понимаю: сейчас зритель ждёт именно этого момента. А иногда можно позволить себе полностью разрушить привычную форму и собрать её заново. Особенно если потом вернуть какой-то один знакомый элемент — мелодию, гармонию, ритм — и человек вдруг мгновенно узнаёт песню.
Наверное, граница проходит там, где эксперимент перестаёт работать на саму песню. Если я меняю что-то только для того, чтобы показать, какой интересный у меня получился приём, — это уже лишнее. А если изменение помогает раскрыть знакомую музыку с неожиданной стороны, тогда оно имеет смысл.
Мне вообще нравится этот баланс: дать зрителю то, за чем он пришёл, но дать ему это немного иначе, чем он ожидал.
Может ли хор сегодня выйти за пределы академической сцены?
Мне кажется, хор вообще не должен быть привязан только к академической музыке. Хор — это прежде всего огромное количество человеческих голосов, а значит, очень универсальный музыкальный инструмент.
Конечно, есть привычный образ: собор, классическая музыка, строгая сцена. Но хор может звучать очень по-разному. Он может быть ритмичным, агрессивным, нежным, может практически имитировать электронный сэмпл.
В «Ностальгии» мне нравится именно этот контраст: человек приходит услышать песню, которую когда-то слушал из MP3-плеера, а слышит её в исполнении хора и струнного оркестра в синтезе с электроникой.
Вы не ставите перед собой задачу привести слушателя от поп-музыки к академической?
Я бы не ставил задачу именно «привести человека к академической музыке». В этом есть какая-то искусственность: будто мы знаем, что человеку нужно послушать, и сейчас будем его туда вести.
Мне интереснее немного другое — разрушить представление о том, что между популярной и академической музыкой обязательно должна быть большая дистанция.
Человек приходит на Rihanna, Britney Spears, Шуру или Hi-Fi. Он уже знает эти песни, ему ничего не нужно объяснять. А потом вдруг слышит, что тот же материал может существовать в хоровой, оркестровой, электронной фактуре.
Если после этого он начинает воспринимать хор немного иначе — уже хорошо. Необязательно, чтобы он сразу пошёл слушать Баха. Хотя, конечно, я буду только рад.
А какой должна быть «Ностальгия», если оставить за скобками само слово «ностальгия»?
Кайф. Наверное, всё-таки так.
Потому что мы не хотим сделать концерт, после которого человек выйдет и будет грустно вспоминать прошлое. Наоборот. Там много музыки, которую все знают, много неожиданных сочетаний, хор, оркестр, электроника.
Хочется, чтобы человек просто получил удовольствие. Услышал знакомую песню, которую не ожидал услышать в таком виде, где-то потанцевал, где-то подпел, где-то удивился.